Дискография
Библиотека Просперо - Жертвы Nimis Sero?

Аромат

Пульс брега несказанного, воздух —
отрыв, полоса горечи
Лейся же, становясь белым на белом,
Плотью на песке!..
Птиц призовем к пиршеству;
ну, пестрые, биться!..
Открой меня, о, смерть, благу,
ступивших…
Соржавлено масло декораций, гуашь
пространного экстаза; вон!
Идет, крутобокая, ладья повелителя,
но тени на палубе…
Быстр взмах парусов; прочь!
Неба полнокровная стынь, счастливая
робость,
счастье — тише, чем лед
Но не зря воздымалась рука
над озерами крови рассветной! —
Деревья еще заслоняют, но слышится
рокот, и флейты…
И вышли навстречу с руками,
сверкающими пустотой,
И встать помогли тем, кто
к праху был близок, несли на руках
«Стопы омыть на пороге твоем…»
Стук незнакомый; в слух обратиться,
посох каленый…
«Восход я обрадую светлым лицом…»
Страх отогнать, как волков, что
следят за ослабшим…

«Радость тебе,
злая душа;
гаснет мотив,
ночи межа…»

Картины битвы, дождь

«Веки сомкнув,
прочь унестись,
новый залог —
старая жизнь
Боль разопьем, —
чаша полна;
сковано льдом
озеро сна…»

Из хаоса — по лезвию, по оси рока…

«Колибри-слева», из праха — к праху;
я нашел зверя, я ищу дом свой

А он бесконечно сыт
   ароматом твоим!..

Кульминация

Кульминация. Играющий дым
 Пишет «да» там, куда
  Не заглянуть.
Обширный всплеск тишины
 После; с призвуком грубой
  Перкуссии.
Там — грубо, здесь — намек, шепот,
 Провал с клокочущим туманом,
  Жаркая влага.
Вчера. День до распятья…
 Равно как год до рожденья;
  Забытье.

Тело-Тонь

Лакомый кусок… но — меньше! лаконичней!
Старое, старое синее слово низом.
Не в ноябре ласка чулка привычней
И тонкость. Видимо, снова — вызов.

Я расхвалю и — да, развалю
Слово берега
Льняным мечом, но скорее
Не жесткость, скольжение
Впишите в открытую грудь
Альбома истерики.
Я расплачусь, но не выдохом,
Разве что вдохом терпения.
Брошенный на произвол
Дрожью предательской осени
Серый любви каркас, взбухнув,
Так быстро тает.
Спешно ведут стопы мимо,
В космос гуашевой россини.
Может, хотел бы взглянуть,
Но кто-то торопит, пугает.

Кульминация. Спешки не нужно.
Ты ведь в руках богини.
Встретив тебя на ветру
С порога последних событий,
Поет: «Тело-тонь…»
Поет, заклиная старое имя,
Смеясь, крутобедрая, рвет его нежно
Из гнилушной сыти.

Темный провал со звенящей от эха
Туманною мглою;
Можно рукой гладить облако с грязно-
Шершавого края.
Кто уходил — не вернулся. Те же глаза,
Но другое,
Дико-другое сиянье, что хлещет
Наотмашь, лаская.

Кульминация. Боль на ветру,
Танец у женского камня.
Кульминация. Я не умру,
Дважды — нет, не умру.
Так вот, на огонек
Забежал, омертвев на ветру.

Твои слезы я выпью,
Твой вздох обласкаю,
И ставни прощу
За шум неумолчный.
Но что там, в проеме
У края, за краем?
И, гулко — слова:
  «Ты не тот…»
  Да. Бессрочно.

Ложное действо и кара

Подойди. Танцуй,
Старой скорби сон
  Растревожив;
Как вино глубок,
Как река — равнодушен,
  Приложен.

Разотри полынь.
Чистым лезвием свет
  Заберет нас.
Отражаю ночь
Своим сердцем до времени
  Горна

Разжигают плоть,
Но зря, — исповедь племени —
  Уголь,
Жар и копоть — храм.
Новый гость доверительно
  Смугл.

Он есть символ — кость,
Он увязывал с болью
  Туманы,
И летучий прах
Затьмевал очертания
  Равных.

На распаде дня
Черной карой тоска
  Отмокала.
Грею руки от тел,
Что свободны пред ликом
  Финала.

Похоть призраков,
Сохнущий мел
Новорожденной сказки.
И заботой моей, и закатом
Утес под ногами
  Обласкан.

Лилия

но… сломлен…
Клубы дыма
и костер угасший
 Брат — близнец
  вышагивает смело
   по искрящемуся небу
Город спит
Как отразить
  великолепный жест
   во сне без сновидений?
Где правила тому,
  кто беззащитен?
Не солью отрицанья ли
  он жив,
не тем благотворящим
  разрушеньем,
  что Хаосу великому сродни,
  но прочит цепи многогранных
  исключений?

   Я прах седой —
того, кто метил стрелы,
кто глиной красной метил
наконечник,
кто глиной белой красил
оперенье,
кто черной из чернейших
красил древко,
кто, жертву распознав,
рванул тетиву,
и выдох свой вложил
в единый выстрел…

Но где сейчас тот зверь?
Взбегает на гору
легко, непринужденно — лань;
отметина, заметная едва,
блестит на выцветшем боку
С моментом выстрела
миры распались,
на тебя и ночь
Черны ладони
от огня простого,
и также ль скромно
пылающая лилия
приветит,
чье зарево я вижу
третий день
там, за руинами мечты?

Крылья

«Пробуждение. Царство звуков. Изощренные плотские уродства;
не могу смириться, разве что уснуть… люди… лица…голоса…
и властелин возьмет нас
в объятья небесных розг,
и не бойся боли —
нам ждать ее,
и приди ко мне чистой, как действо,
но не действом,
и оплачь меня, как прах,
но не прах это…»

И пришла, с бледным лицом,
из шаманской памяти,
и осталась, в трещинах строк,
в хмельном разрыве
черных плоскостей,
и возлюбила, дав право
возненавидеть.

О с радостью поддался я невидимому
зелью,
и со злостью страстной глянул
в смутные черты далеких
недоступных гор;

когда невыносимой стала сухая боль,
когда презренные руки ласкали чело,
а глаза наткнулись на иглы красоты
и погибли,
когда нашел свои следы занесенными пылью, —

тогда взвился чистыми из людских
страстями — крыльями ненависти,
разметая пепел,
пугая немым равнодушием;
тогда начал писать слова,
тогда мрак перестал быть притягательным,
тогда мир стал опознанным
и последним священнодействием
была его смерть.

Экзистенция

На кромке — мы плачем,
плачем,
на кромке Хаоса мы
плачем исходим,
роняем утренние слезы,
бесцветные скрывая
лица.
О вспомни как время
было черной рекой…
Это перекликаются
вороны в небе,
пролетая над домом
на восток.
Это они заслоняют
крыльями звезды,
заставляя их мерцать.
Это я так давно вслушиваюсь
в оттенки морозного хрусталя
звезд.
Я пребуду здесь в ожидании, создавая и разрушая идеалы у стены праха, творя недеяние и всматриваясь в бесконечную пустыню, срисовывая заклинания заката, — помоги мне!.. взращивая дитя, что пугается спросонья, взглянув прекрасными глазами, — в них еще виден ангел, приходивший во сне — на незнакомое и чуждое лицо. Я пребуду здесь в ожидании встречи, желая ее и пугаясь мысли о ней. Когда придет весна, я стану босиком на прогретую почву, чтобы услышать пробуждающихся червей…
   Я пребуду здесь смертным.

Гимн 2

Нарушили раздумия весны,
Когда по наспех связанным мгновеньям
Стекала прихоть неба; лица-сны
Скользили грязью темных воскресений.

О да, сочатся раны; кто б сказал мне
Что горше утра пенного, — пусть дева
Уйдет мирами, коих нет гуманней —
Останусь здесь, в молитве, в глади чрева.

Прощай же, солнцеликая, прощай

Я рад бы ошибиться, но не в силах.
Сокрытый образ, гибнут убежденья,
Но знаю, как уйдешь, и на перилах
Замечу глянец черных поколений.

Прощай же, солнцеликая, прощай

Разбей мои мечты; вот их уж нет.
Но что на месте бездны долгожданной?
Зеленая улыбка, прян сонет,
И в каждом взгляде демон мой жеманный

Прощай же, солнцеликая, прощай

Как плоть: смешны движенья, знаки бренны,
Для плоти знаков нет, царят мотивы.
Светящаяся плоть! Самозабвенно
Играю чуть весомым сгустком дива.

И шорох тканей пыльных превозмочь ли?
И рост цветка во тьме запоминая,
Ряжусь своих подошв оставить клочья
В угле пути от семени до рая,

Куда уходишь ты. В гористой суши
Плевком остыть, косматым небом жара
Зловонье стародавнее облущить
До ласки внутрикостного пожара.

Так много пыла, солнца, сновидений,
Так плещет через край своей купели
Царапаясь и злясь душа прозренья,
Вращая, ускоряя карусели.

Так видно ясно: эта боль в предметах,
И пытки эликсир, и света запах,
Вопроса шик и плаха без ответа,
И пятна вин на дерганых заплатах.

Скорби ты, дева, горний миг так близок,
И фразы, разбиваясь на асфальте,
Вновь воспоют, презрев мои капризы,
Твой взор. О растворитесь, о — печальте!

Инкогнито явлюсь в эпоху празднеств.
Дрожу все по тебе, по легкой тайне,
Что манит в хор свидетелей безгласных, —
Осколков, оброненных на прощанье…

Иди же, солнцеликая, прощай!..

Танец. К началу

Танцуя к началу улицы,
к началу города,
ты легкими движеньями
сбрасываешь с дороги
лишние предметы.

я начал с огня;
начал с огня,
дышал огнем,
упивался огнем;
а ты видела воду
даже во сне,
ты видела сны,
построенные из воды,
тогда как я пытался
выжечь воздух
вокруг себя.
Я начал с огня;
начал с огня —
закончил землей,
я закончил.

Танцуя к началу мира,
ты также легко
сбрасываешь оттенки,
как и поглощаешь
цельные сытые цвета.

я превратился
в желтого муравья
и вцепился лапками
в полиэтилен дороги,
чтобы не быть
сброшенным.
Как легко влюбиться
в эту призрачную
коричневую бестию!
Ласки землистых губ,
каменные лезвия ногтей,
упругая слабость
хрящевидных чувств, —
в оправе серебра самообладания.

Я прикрепляю черную
поющую фиалку
к ее глинистой коже;
в сотый раз начиная с огня,
пробуждаюсь на сыром склоне;
в сотый раз оглядываясь
на твой танец,
вижу себя пригвожденным
к каменному колодцу
посреди цветущей поляны
(мои женщины любят тебя,
и это единственное,
в чем они искренни).

Цветок

Вырос цветок отрицания, и погиб.
Именно тогда, когда утверждение и
было им, и слезы — обиды, разочарования,
страха — были им…
А может, и не было слез.
Одно: не игра слов, но боль.
Неуверенная, но чистая боль.
Нет оправданья отрицающему —
Видимо, прав он.
Нет обвинений отрицающему боль —
Видимо, мертв он.

Благословенно Время

Благословенно время червонных видений. Раскол, ведущий прямо к сердцу скалы… багровые ягоды… осени нагота, столь любимая гигантами и тиранами. Моря берут свою дань, дань величию, — дань восторга. Холоден голос; и в едва проступающем рассвете благоухает бронза, к которой подобраться окольными путями велит голос славы, формы, голос холодной воды. В прекрасном жертвоприношении теряется задуманный эпилог, как утопают и удовольствия в представших вдруг бездонными пучинами вещах. Радость — коснуться, рискуя; после — грустный чужак, сохранивший право на целостность пред кривляющейся, дразнящей, завораживающе-чистой доской абсурда. Не действие красит поцелуй, но сон. Возлюби же меня в серьезных тонах ускользающего равновесия…

…Никто не шел

«…проходя стальной иглой через плоскость ада, вижу свои следы; никто не шел за мной…»

Буря

умирать — утром;
а сила ведь скрывалась в блестках движения пальцев, задыхаясь в жизни, звездах, мысли, ночи… Всю ночь — эхо смятенных драм; срываются пальцы со звенящих призм, граней восхода, скользят, блестят, омытые слизью и слезами потеющих жирно и обильно, гибнущих в неравной схватке и — безмолвно — законов. Я успокоюсь, скоро, скоро… Проживу прямо сейчас желанные жизни, пасти, заплечья, изломы гордостей, припухлости нег, скоморошины правд, доступность горечей. Больше всего жаль пальцев; но кто еще так невинно причастен, или скорее влюбленно-предан, ибо имеет право на последний приказ? — кто исполняет его первым, умирает последним и готов на действие после смерти? — о да, мои самураи!.. Приподнимитесь, воспоем ладонь мира, прикоснемся к зеркалам земли, скользнем нежным лезвием под край засохшего облака… Немоть, небыть; неистовствовала роскошная буря, пустив рукава меж курганами застывших, изнеженно-зацелованных сладостью-дымностью уст всевидящих — всеожидаюших телец, тельчишек, пульсаций-плотей нерассказанных. Бьюсь, как миф мирской, запоздалый, кофейною гущей застывающий на дне океанской той чашины; в бреду распухшие рыбы-молекулы трепещут икрой созерцаний-перламутров, — на дне, здесь, в изголовье моем; и будто в серебряной ауре чешуи лежу я во влажной могиле, но не своей, а, — примеряясь, в напутствиях прежних сомневающийся. И осень здесь, со мной прилегла, тугими холмами грудей неиспорченно вздрагивая, вздыхая; снимаю маски с лица ее неустанно, — не услежу сразу за невесомыми черт его плавными течениями. И открылась ночь, из сердца, из влаги своей первородной, и кто же — собаки первыми почуяли; укладываются покойно, но не спят, и не бодрствуют, и не тревожат, живут, наполняют тело мира своего, тело себя — бескорыстным редчайшим благом, нектаром; где уж мне!.. — лишь прикоснуться — сердцем, кожей души, оттенками пальцев… И пусть плывет танцующим тот, кто может так невинно укладывать порывы свои в паузы дыхания ее, — я не помешаю ему хмелем своего экстаза, тенью слез, что рвутся наружу, грозя смыть даже звезды; отныне готов плакать всюду, но в этот крохотный промежуток вечности не допущу — да, даже тени прежних чувств.

Роза

…в трещинах — свет.

И впервые
от эфирного изгиба губ твоих
оторванные пальцы-кисти
не в грязную жижу
осенней палитры окунутся,
но, взметнувшись ладонью, —
   успокоятся;
в пространстве том ажурном,
что есть пропасть,
что — отрыв материй,
что — уродство,
в естественном движеньи
   бытия возникшее
родится холод красоты,
из лона той же матери,
имея одну с ним кровь,
одно дыханье,
но только — не волнуя,
не привнося, не ожидая…
и сколько же еще
мне расставаний пережить
на мглистом поле
северных туманов, —
с тобою, роза снежная…

Реквием

Бежать там, где ни слова, ни тени, светлый холм и холодный голос, по твоей ладони, сбрасывая вниз лишние вещи. Сказали: «Блага дождаться…» Исчезли, не коснувшись, не презирая, не осквернив, в молчаньи. Застыть, как выдох, в предсердечном поклоне, в прерывающихся черно-белых следах, в бесконечном реквиеме человеку.